
I
Пустота и Два Голоса
I. Пустота
Когда не было ни неба, ни земли, была лишь Пустота. Свету некуда было упасть, звуку не обо что разбиться, и никакая перемена не отделяла одно мгновение от другого, а потому не было в Пустоте и времени. Не было ничего, что могло бы знать о собственном бытии.
Затем Пустота единожды дрогнула.
У этой дрожи нет причины, ибо причина рождается лишь тогда, когда за одним следует другое. Дрожь разошлась по безграничной Пустоте и, не найдя берега, к которому могла бы прийти, свернулась сама на себя, а там, где свернулась, раскололась надвое.
Одну половину назвали Нолвэ: Течение. Другую назвали Хесвен: Недвижность.
Эти имена родились много позже, в языке первых смертных, которые их почуяли, и ничего к ним не прибавили. У Двух Голосов нет ни лица, ни тела, ни воли. Смертные называют их голосами, потому что не нашли другого слова. Но они не говорят. Они лишь совершаются.
II. Рождение камня и воды
Там, где проходило Нолвэ, всё сдвигалось с места. Там, где стоял Хесвен, всё оставалось.
Вначале не оставалось ничего, ибо Нолвэ увлекало всё за собой. Пыль становилась облаком, облако огнём, огонь пеплом, и ни одна форма не держалась дольше мгновения. Когда Хесвен остановился, впервые что-то осталось на своём месте. Остывающий огонь затвердел, а пепел, осевший под собственной тяжестью, обратился в камень.
Будь только Хесвен, тот первый камень навеки остался бы в первом своём облике и на нём ничто бы не выросло. Мир они создали вместе, ибо без них обоих ничто не могло бы ни возникнуть, ни длиться.
Хесвен воздвиг горы. Отвесные скалы востока, пронзающие облака, и есть то место, где он встал впервые. Нолвэ проложило реки. Оно отыскало меж гор самые слабые жилы камня, двинулось по ним и всюду, где прошло, оставило русло.
Карадияр родился там, где камень стоит, а вода течёт.
Камень, оторвавшийся от гор, несли реки, а принесённое удерживали равнины. Леса зазеленели там, где земля вбирала воду и отдавала её понемногу. А море лежит там, где Нолвэ так и не смогло остановиться, а Хесвен так и не смог удержать. Поэтому волны и не утихают никогда.
III. Трение
Два Голоса никогда не вставали друг против друга. Между ними не было ни меча, ни гнева, ни слова.
Чем дальше продвигалось Нолвэ, тем упорнее противился Хесвен, и чем упорнее противился Хесвен, тем дальше продвигалось Нолвэ. Так это и длилось, как одно время года стирает другое, как один вдох вытесняет другой. Зимой вода замерзает и семя ждёт под землёй, весной лёд тает, и то же семя раскрывается и прорастает. Если бы один одолел другого, мир либо застыл бы в вечной зиме, либо распался бы в вечном потопе.
Эпохи родились из трения между ними. С ним началось и время, ибо то, что вещь меняется, а её прежний облик где-то остаётся, и есть само время.
Два Голоса нельзя назвать ни добрыми, ни злыми. Река, что орошает поле, однажды поглощает и деревню, гора, что заслоняет от ветра, однажды обрушивает и лавину. Каждый следует лишь своему закону, и закон этот ни с кем не считается.
IV. Конец
Потом пришли живые.
Трава выросла там, где нашла воду в трещине камня. Насекомые множились у корней травы, птицы множились вслед за насекомыми. Живые были тончайшим равновесием между Течением и Недвижностью. Каждый их вдох был течением, каждый удар сердца мигом недвижности.
Затем течение Нолвэ достигло всего живого, и в каждом живом существе проявился конец.
Это не было карой. Течение уносило каждое живое существо, которого касалось, так же как река уносит камень, а ветер лист. Так родилась смерть.
Недвижность Хесвена воспротивилась этому концу. И это не было милосердием. Та же Недвижность, что тысячу лет держит камень на месте и не даёт листу истлеть во льду, пыталась удержать и живых.
Всюду, где она противилась, конец оставался незавершённым, и всюду, где он оставался незавершённым, открывалась пустота. То, что должно было уйти, не уходило и застревало там, где ему больше не было места.
Оттуда и пришла тьма: Недвижность, скопившаяся там, где не могло пройти Течение Нолвэ.
Эта тьма не похожа на ночную, что рассеивается с наступлением утра. Она копится у подножия древних курганов, в пещерах, куда не доходит звук, и там, где лежат неоплаканные мёртвые. Оттуда выходят те, кто умер, но не смог уйти. Они холодны, потому что Течение отступило от них, и не знают усталости, потому что Недвижность их не отпускает. Бледные тени, что бродят сегодня меж курганов, остались от тех первых незавершённых концов.
V. Поздно уходящие
Течение достигало живых не с одинаковой скоростью.
В древнейших лесах мира корни так крепко держали землю, а земля воду, что Течение там замедлилось. В глубине тех лесов, задолго до смертных, пробудился народ, к которому конец приходил очень поздно. Позже смертные назвали их Эльфами и, глядя на их долгую жизнь, сочли бессмертными. Но Течение достигает и их, лишь с тяжестью столетий, с тем терпением, с каким река точит гору. Потому их глаза различают тьму, а уши тончайший шёпот: они смотрят на мир из того места, где Течение не торопится. Потому, пока смертные строили свои королевства, Эльфы незримо ждали среди деревьев.
Среди смертных тоже рождались те, кто был ближе к Недвижности. Тела их были невысоки, кости крепки, как камень. Собственный народ долгие годы считал их жертвами недуга. Но они были лишь близки к камню и, когда пришёл срок, ушли в горы, которые чувствовали самыми родными.
И в горячих расселинах под землёй, где огонь Течения и камень Недвижности сходятся ближе всего, веками ждал пробуждения крылатый род. Их пробуждение, как и имена, которые дали им смертные, принадлежит гораздо более позднему времени и другой истории.
VI. Смертный у брода
Люди множились на равнинах и в долинах, вдали от глаз Эльфов. Они создавали кланы, объединялись, распадались и объединялись вновь. Когда пал их первый великий клан, они двести лет жили разрозненно. Потом начали собираться вокруг человека по имени Ароблин Эсте, рождённого в Тепедузе, и впервые вслух заговорили о едином троне.
Не всем кланам эта мысль пришлась по душе.
За семь лет до объединения кланы, не желавшие ни с кем делить свои земли, выступили против Ароблина единым войском. Два войска встретились у брода через широкую реку, чьё имя позже забылось. Битва длилась с утра до вечера. Кони падали посреди воды, ломались копья, и река стала багровой. На закате ряды Ароблина удержали брод. Но Ароблин этого не увидел: после полудня копьё пробило ему грудь, он упал с коня, и его унёс поток.
Река оставила его ниже, на отмели среди камышей. Он лежал наполовину в воде, глядя открытыми глазами в небо. Кровь его без конца смешивалась с водой. Когда опустилась тьма, факелы тех, кто его искал, остались далеко выше по реке, слишком далеко.
Нолвэ не пришло к нему, ибо Нолвэ никуда не приходит. Оно уже было там: в беге воды, в крови, сочащейся из жил, в каждом замедляющемся вдохе. Но в ту ночь этот смертный, застывший между жизнью и смертью, ощутил во всей полноте то, что большинство живых чувствует лишь в последний миг.
Сначала река умолкла. Вода не перестала течь, но звук её оборвался, и она потекла во все стороны разом. Звёзды сошли с неба и поплыли в воде вместе с ним. Потом река разлилась вширь, берега стёрлись, и Ароблин понял, что лежит уже не в реке, а в самом Течении.
Того, что он видел, не смог бы пересказать ни один смертный, и сам он так никогда и не пересказал до конца.
Он видел, как дрогнула Пустота. Видел, как огонь становится пеплом, а пепел камнем, как горы поднимаются из тьмы и первая река, отыскав жилу в камне, устремляется вперёд. За один вдох он видел, как лес прорастает и стареет, падает и смешивается с землёй, а на той же земле поднимается новый. Он видел, как лица матери и отца вместе с лицами ста тысяч смертных, пришедших прежде него, уплывают по реке. Видел холод, недвижно ждущий у подножия курганов, и то, как этот холод копится. Видел, как и его собственная кровь становится частью той воды и уходит прочь, и не хотел этому противиться.
Сквозь всё это прошёл лишь один вопрос. Он поднялся не с губ, а из крови.
Почему?
Ответ пришёл не словами. Течение прошло сквозь него, и разум смертного свёл это прохождение к единственной мысли, которую можно нести через всю жизнь:
Что не проходит, то не начинается.
Потом река вновь обрела голос и потекла в одну сторону. Течение всё уносило его.
VII. Недвижность
Но унести не смогло.
Когда миновала полночь, кровь Ароблина замедлилась. Пришёл холод, но не холод смерти. Это был холод камня, будто гора легла ему на грудь. Кровь остановилась, дыхание стало медленным, и между ударами сердца легла долгая, тяжёлая тишина.
Хесвен тоже не пришёл к нему, ибо и он уже был там: в камне на дне реки, в тяжести берега, в леденящей тишине ночи. Смертного, которого увлекало Течение, удержала Недвижность. Она ничего не показала, ничего не сказала, ничего не пожелала. Она лишь держала. Ароблин ни от кого не слышал этого имени, но под утро, лёжа под той тяжестью, он его знал.
На рассвете рана его закрылась. Люди, нашедшие его среди камышей, не могли поверить, что их предводитель, всю ночь пролежавший в ледяной воде, ещё дышит. Губы его посинели, пальцы окаменели, но глаза были открыты и смотрели куда-то в иное место.
Это не было милостью, ибо Недвижность никому не благоволит. За всё удержанное где-то открывается пустота. В то утро нечто, чему следовало пройти, не прошло. Что это было, смертные так и не узнали.
Годы спустя, через двенадцать лет после установления трона, жена Ароблина Нимаор умерла от болезни, причину которой никто не смог найти. Смертные назвали это несчастьем. Для Течения это был лишь переход.
VIII. Два закона
Оправившись от ран, Ароблин был уже не тем, что прежде. Он выбрал не сражаться, а слушать. Приходя на земли какого-нибудь клана, он сначала смотрел на его реку, затем на его гору и по воде читал, как будет жить это место, а по камню, сколько оно простоит. Смертные назвали это мудростью. Но это было не что иное, как неспособность забыть однажды увиденное.
Семь лет спустя, в шестьсот двадцать восьмом году Первой эпохи, люди по его слову объединились под единым троном. Земли разделили по его совету, и каждому клану дали край, где течёт река и стоит гора.
В год восшествия на трон Ароблин велел высечь на камне то, что ощутил в ту ночь, и положить камень у порога первого тронного зала, там, где каждый, проходя, ступит на него. В высеченных словах было ровно столько, сколько смертные смогли постичь в Двух Голосах:
Закон Нолвэ в том, что всё проходит. Пройдут однажды и король, и корона, и этот камень.
Закон Хесвена в том, что ничто не проходит. Высеченное слово, пролитая кровь и неоплаканный мёртвый остаются.
Ни тому, ни другому не молятся, ибо ни тот, ни другой не слышит. Смертным остаётся знать, чему должно пройти, а чему остаться.
Ароблин ушёл. Трон перешёл сначала к его сыну, потом к внуку. Тронный зал рухнул, на его месте возвели новые, и смертные забыли, когда убрали тот камень. Но камень не прошёл. Веками по нему ступали, а поверхность его так и не стёрлась. Течение уносит всё, но и Недвижность кое-что удерживает, и что именно будет удержано, не выбирает ни один смертный.
Карадияр стоит между этими двумя законами.
